Наталья Колмогорова

На сайте c:
03 July 2019
Карма:
0.00
Опыт:
2.30

Чужие мои дети


Ей совершенно не подходит имя «Светлана», всё остальное удивительно гармонично – тонкая кость, узкая талия. Одета сдержанно, но со вкусом: чёрный, тонкого трикотажа, джемпер; на высоких бёдрах - серая, словно влитая, юбка; лакированные туфли на изящно вылепленных ножках…

Светлана Ибрагимовна кивнула на стул, красивым отточенным движением поправила чёрную прядь волос. Золотой браслет, скрученный ажурной змейкой, мелькнул на тонком запястье во всём своём великолепии и вновь скрылся в рукаве джемпера.

Мои знакомые «Светы», все как одна - и белокожи, и светловолосы, и нрав имеют лёгкий, весёлый. Но Светлана Ибрагимовна другого поля ягода: кожа смуглая, на высоких скулах – лёгкий персиковый румянец; глаза, яркие, как спелая вишня, по-восточному вытянуты к вискам.

Тонкий аромат духов – терпкий, удушающий, как южная ночь, кажется, проник в каждый уголок её небольшого, но со вкусом обставленного кабинета.

- У вас есть опыт работы в Детском доме?

- Увы, нет.

Светлана Ибрагимовна взглянула оценивающе, выдержала небольшую паузу:

- Вы мне подходите. Отправляйтесь в отдел кадров, и с завтрашнего дня можете приступать к работе.

Директриса улыбнулась уголками красивого рта:

- Надеюсь, мы с вами найдём общий язык.

Я пролепетала «спасибо» и тихо прикрыла дверь.

Холодный ветер неистово трепал полы моего пальто и на свой манер укладывал стрижку светло-русых волос. Модную укладку я сделала в салоне красоты, без сожаления избавившись от надоевшего, стянутого тугой резинкой, хвоста.

Правда, Пашка за этот опрометчивый поступок отругал, ну да ладно, переживу как-нибудь!

Ледяными пальцами давлю на кнопку домофона, стучу сапожками друг о друга, совершенно не чувствуя ног и жду, пока Пашка откроет дверь.

- Наконец-то! Потеряшка нашлась!.. Почему до тебя сегодня не дозвониться?

- Ка-ка-жется, т-телефон от холода разрядился, - губы не хотят меня слушаться. – Ты обедал?

- Только что… Ну, рассказывай, густо или пусто?

Я прошла на кухню.

- Замёрзла – ужас! Налей, пожалуйста, супа.

Пашка орудует половником так неловко, словно впервые держит в руках. Это и понятно – руки у него привыкли к топору, пиле и всяческого рода железякам.

- В общем, поплутать пришлось изрядно, пока нашла этот Детский дом.

- Почему?

- Оказалось, он находится внутри дворов и подворотен.

Горячий суп обжёг нёбо, тёплой волной опустился ниже… Только сейчас почувствовала, как сильно проголодалась.

- Когда на работу?

- Завтра.

- Уже завтра?

Пашка присвистнул, поскрёб тёмную щетину на подбородке:

- А как там начальство, обстановочка?

- Нормально.

- Слушай, мышь, сдаётся мне, ты чего-то не договариваешь.

Если муж называет меня «мышью», значит сильно сомневается в правдивости сказанного.

- Ну, что ещё рассказать… Здание двухэтажное, со всех сторон огорожено так, что комар не пролетит. Внутри чисто, фотографии детей на стенах, ковровые дорожки… В общем, уютно.

- А что – не так? – не отставал Пашка.

- Паш, ну чего ты привязался, а?

- Потому что энтузиазма в голосе – ноль.

- Директрису зовут Светлана Ибрагимовна, на вид – тридцать семь… сорок лет.

- … и она похожа на старуху Изергиль!

Пашка сделал страшное лицо.

- Ничуть. Она – красотка!

- Ничего себе!

- Ага, царские манеры, золото и всё такое. Рядом с ней чувствуешь себя этаким гадким утёнком… Чувство дискомфорта такое же ощутимое, как эта осень за окном… Директриса явно подавляет собеседника своим превосходством.

- Юль, может ты, как обычно, всё усложняешь?

- Ничего не усложняю! – Я фыркнула и встала из-за стола.

 

Пашка, в отличие от меня, слеплен из другого теста: он самонадеян, хамоват, в меру упитан и непрошибаем, как скала. Крупная голова, крупные руки – он словно монолит, без трещинки и изъяна; упрям и горяч, словно кипящий самовар, но отходчив, а иногда даже сентиментален. При верном подходе из Пашки можно вить верёвки.

В город мы переехали всего пару недель назад…

Деревенское захолустье, с покосившимися заборами, позеленевшими от времени шиферными крышами, осталось в зоне тёплых, но призрачных воспоминаний. Мы с мужем начинали новую жизнь!

Снятая в кирпичном трёхэтажном доме квартира встретила нас чужим застоявшимся запахом: старых обоев, пыльного, не первой свежести паласа, тяжёлых от скопившейся паутины и времени плюшевых штор с проплешинами.

Мебель «а ля семидесятые», хотя и добротная, но тяжеловесная, заполнила собой все углы, простенки и проходы.

Хозяин, сдавший нам квартиру, отдал Пашке большой железный ключ со словами:

- Ребята, живите, сколько хотите. Можете даже косметический ремонт сделать – я не обижусь!

И, довольный собственной шуткой, загоготал на весь подъезд.

- Ага, щас! Ремонт мы ему сделаем, нашёл дураков. Отмоем квартиру, и ладно. Правда, Юль?

Лишних денег на ремонт у нас, естественно, не было – все сбережения съел переезд.

Пашка быстро нашёл работу - устроился на АвтоВаз в покрасочный цех, мне же пришлось побегать. Учебный год в школах уже начался, и вакансии для меня светили не радужные: продавец в магазин, страховщик имущества, техничка в кинотеатр… Ничего более подходящего в колонке «Работа» местные газеты не предлагали.

И вдруг  такая удача – нужен педагог в Детский дом!

- Паш, может, тебе на завтра котлет пожарить?

В ответ на свой вопрос я услышала возгласы футбольного комментатора:

- Пас, ещё пас! Мяч на фланге. Навес и удар с головы! Выше ворот. Мяч у испанцев.

Всё ясно – Пашка смотрит свой любимый футбол…

Я вздохнула, выбрала самую большую луковицу и выверенным до миллиметра движением нарубила сочную луковичную мякоть. Слёзы не заставили себя долго ждать – два солёных ручейка, обгоняя друг друга, быстро побежали по щекам, оставляя мокрый след.

Первое утро рабочего дня…

Я трясусь, будто осиновый лист под порывами ветра; в горле от волнения пересохло; я не знаю, что говорить, как себя вести, что делать. Чувствую, как загораются щёки, как сильно колотится сердце.

Несколько пар детских глаз смотрят испытующе и, как мне кажется, с долей насмешки.

- Здравствуйте, меня зовут Юлия Ивановна.

- Я – Дима.

- А я – Саша.

Дима и Саша… Саша или Дима? Как не перепутать мальчишек, похожих, как две капли воды? Оба стрижены под «ноль», отчего уши кажутся сильно оттопыренными, а головы на тонких мальчишеских шеях – крупными, как созревшие арбузы.

Даже носами шмыгают одновременно, и щурятся одинаково близоруко.

- Вы, что ли, наш новый «пи-да-гог»?

Смазливая девочка по имени Оля картинно дёргает плечиком, смотрит на меня вызывающе, с усмешкой.

Именно «пи-да-гог», через букву «и» – пренебрежительно, с насмешкой.

Я смотрю на стрелки настенных часов – они словно застыли на отметке «семь часов десять минут»… Как же долго тянется время! Каждая секунда – длинною в минуту, каждая минута – длинною в час… Девять детских душ, девять разных судеб и характеров, за каждую из которых я отвечаю перед государством и своей совестью…

Мне страшно до ужаса! Я боюсь показаться нелепой, смешной, неуклюжей.

А что, если я не смогу наладить с детьми контакт? Тогда меня уволят… нет, выгонят с позором! Лучше бы я устроилась на работу в магазин – торговать цветами или женскими сумками…

Щёлкают замки портфелей, хлопают двери туалета, журчит в кране вода – дети собираются в школу.

Я чувствую себя бабочкой, усевшейся на взведённый курок – одно неосторожное движение, и грянет выстрел. Я чувствую себя солдатом, шагнувшим на минное поле…

А ещё я чувствую себя ужасной трусихой!

- Паша, что мне надеть?

- Думаю, деловой костюм.

- Ага, приду такая вся – строгая училка! Нет, костюм я точно не надену.

- Ну, тогда иди в домашнем халате! – Пашка надо мной смеётся, и даже этого не скрывает. – Юль, что ты так переживаешь? Будь смелее, и всё будет хорошо.

- Тебе легко говорить…

Я долго стою перед раскрытым шкафом, не решаясь сделать окончательный выбор. И - как в воду с обрыва! -  выбираю то, к чему сама собой потянулась рука, к яркой блузе и джинсам.

- От начальства за самодеятельность не влетит? – Пашка смерил меня оценивающим взглядом.

- Но зато детям понравится – они не жалуют «тётенек в футляре» и «синих чулков».

- Ладно, собирайся быстрее, училка, а то опоздаем.

- А вы - ничего себе, - цинично процедил отрок лет примерно двенадцати, смерив меня взглядом с головы до ног.

- Спасибо, - я осторожно улыбнулась, готовая к любому подвоху.

- Я – Миша, - отрок хотел протянуть ладонь, но в последний момент почему-то передумал. Я без стеснения разглядываю мальчишку… Он, словно конструктор, собран из мелких деталей: мелкие зубы, мелкие черты лица, худое телосложение, маленький рост.

- Не бойтесь, Юливанна, мы вас прямо в школу доставим. Вы без нас – никуда!

- Очень на вас надеюсь.

Мишка откровенно скалится…

Он черняв, смазлив, а над верхней губой пробиваются едва заметные усики.

- Вы не городская, да… По вас сразу заметно.

Мишка смотрит хитро, прищурив чёрные, словно маслины, глаза.

- А как ты догадался?

- Я же вырос в городе, много чего повидал… А вы откуда приехали?

- Обязательно расскажу, только чуть позже.

- Замётано!

Хмурое утро осеннего дня и такие же несолнечные, недовольные лица у детей.

Улыбается только Мишка, и я хватаюсь за его улыбку, как утопающий – за соломинку.

- Ну что, ребята, все готовы? Тогда спускаемся вниз.

- Без сопливых обойдёмся, - какой-то мальчишка, задев плечом и взглянув искоса, обгоняет меня, лихо съезжая по перилам лестницы на первый этаж.  Дерзкого мальчишку, как выяснится позже, зовут Митькой, и у него прогрессирующее косоглазие, а ещё - дерзкий характер.

Город просыпался трудно, словно больной – после наркотического сна.

По мокрому асфальту катили автомобили, разбрызгивая грязную взвесь, а небо сыпало такой мелкой сыростью, будто предварительно пропускало дождь через чайное ситечко.

Подъехавший троллейбус, лязгая дверьми, засосал в дрожащее и булькающее от напряжения чрево и меня, и моих закоченевших детдомовцев.

Я вымерзла окончательно, без остатка, от этого холодного утра, от состояния безысходности и потерянности в большом городе точно так же, как неприкаянные полусонные дети.

Господи, что я здесь делаю, куда везу этих несчастных полусонных детей? А вдруг кто-то из них выпрыгнет на следующей остановке – и ищи ветра в поле? А мне – тюрьма? Я же их по именам толком не помню!

- Юливанна, приехали, остановка «Школа». - Самая высокая девочка среди всех остальных осторожно касается моей руки.

- Ой, спасибо…м-мм…

- Гуля, я – Гуля.

У Гули – красиво очерченный рот и беззащитный, словно у газели, взгляд. И вся она словно газель – тонконогая, стремительная и в то же время пугливая, с копной чёрных густых волос.

Дети выпархивают из троллейбуса и дружной стайкой летят в направлении школы, я стараюсь не отставать. Кто кого сегодня сопровождает – непонятно, то ли я детей, или они – меня…

- Предъявите ваш пропуск, - пожилой охранник бдителен и корректен.

Едва взглянув на мой документ, кивает «проходите и ждите вон там, дальше – не положено».

Звенит звонок на урок, раздевалка и школьный коридор пустеют, а я обречённо опускаюсь на лавку подле окна.

- Юлия Ведерникова, поясните нам значение слова «педагог».

- Педагог – это раб, сопровождающий ребёнка в афинском семействе.

- Верно. А теперь перечислите основные педагогические принципы Антона Макаренко.

- Основы педагогики Макаренко – это воспитание детей в коллективе, а коллектив – это совокупность людей, основанная на следующих принципах:

общая цель, общая деятельность, дисциплина…

- Садитесь, Ведерникова, «хорошо».

 

Передо мной никогда не стоял вопрос «кем быть?», потому что с семи лет, как только пошла в школу, определилась в выборе профессии.

Закончив педагогический ВУЗ, я поняла, что слово «педагог» обрело для меня несколько иное звучание: в первую очередь, это – друг, наставник, пример для подражания…

Мои мысли прерывает бегущий по коридору Димка (или Сашка?). Запыхавшись, он шепчет в ухо:

- Юливанна, у вас есть бумажка? Живот скрутило.

Я роюсь в сумочке… Нет, всё-таки определение «педагог – это раб» отчасти верное.

Звонок с последнего урока рассыпается по всем этажам радостным эхом.

Топот… смех… визг… крики «ура»… суматоха! Дети вылетают из школьных классов шумными стайками, обгоняя друг друга, устремляются в раздевалку. Конец мучениям и нудным урокам, да здравствует свобода!

Мишка догоняет самую тихую в группе девочку Надю, шлёпает ладонью ниже спины.

- Дурак! – обижается Надя.

Митька, освобождая путь к вешалке, размахивает портфелем, описывая полукруг  - «эй, поберегись, не то зашибу!»

Гуля, перебирая газельими ножками, плывёт по коридору, гордо и красиво.

А этот нескладный мальчик?.. Витя или Ваня?.. Точно, Ваня! Держится всё время от меня подальше. Он чем-то напоминает хорька - такие же заострённые черты лица, глаза не глаза - щёлки. Взгляд у Вани неуловимый, коснётся моего - и тут же ускользнёт.

 

Подгоняя друг друга, вываливаемся на широкое школьное крыльцо. Я вздыхаю с облегчением: все целы и невредимы, никто не пропал, не потерялся, не сбежал…

- Ну, хвалитесь, у кого сегодня удачный день? Двоек много нахватали?

- Нормальный день, как обычно, - солидно говорит Митька.

- Гулька опять пятёрку по русскому получила.

- Гулька ещё стихи умеет сочинять, - манерно растягивая слова, добавляет симпатичная Оля. – И поёт красиво.

Гуля от похвалы преображается – глаза заблестели, щёки залил нежный румянец.

- Митя, а ты?

- Трояк по математике, - мальчишка по-взрослому сплёвывает под ноги.

- Юливанна, а давайте на другую сторону перейдём, - осторожно предлагает Димка, явно ища поддержки у товарищей.

- А зачем? Остановка – она вот, в двух шагах.

Дети переглядываются между собой, и я чувствую какой-то подвох в поступившем предложении, но в то же время ощущаю значимость происходящего, хотя и понимаю, что это – совсем в другую сторону…

- А что там такого интересного?

- Увидите! Пойдёмте, а?

- Пожалуйста!

Все, как один, ждут моего решения, и я ощущаю, что от этого решения зависит многое…

- Ну, хорошо, идёмте, только быстро, а то нас «дома» потеряют.

Читаю на лицах детей удовлетворение…

Оживлённо переговариваясь и обгоняя прохожих, по «зебре» переходим на зелёный, минуем магазин «Спорттовары», «Аптеку»…

- Далеко ещё?

- Уже пришли! – крикнул Сашка и первым рванул к киоску «Булочная».

Окно киоска располагалось довольно высоко, поэтому только Гуля смогла дотянуться и постучать по стеклу. Окошко тут же отворилось, выпуская на улицу стойкий запах сдобы, хлеба, тепла. Запах хлеба – что может быть желаннее и вкуснее!

Немолодая улыбающаяся женщина в белой накрахмаленной косынке выглянула в окно, удивлённо воскликнула:

- Ой, ребятушки мои! Как я же рада!

Все дети, толкаясь и перебивая друг друга, разом загалдели, закричали, перебивая друг друга:

- Здравствуйте, тётя Валя!

- А мы по вас соскучились!

- А я сегодня пятёрку получила по физкультуре!

- А Митька мне вчера подножку подставил.

- А я новый стих сочинила!

- Умнички вы мои!

- А меня училка ни за что отругала.

- А разве «ни за что» бывает? – удивляется тётя Валя.

- Бывает!

 

Я скромно стою в сторонке, не смея помешать общению, нарушить эту сердечную связь, нежную привязанность между двумя сторонами.

- Давайте-ка я вас угощу, - румяная тётя Валя щедро сыплет в детские ладони сушки с маком.

- Спасибо!

- Вам спасибо, что не забываете!

- Нам пора, до свиданья!

 

И вновь захлопнулись детские души, лица стали серьёзны и сосредоточены, мы спешно двинулись в сторону троллейбусной остановки.

- Юливанна, мы думали, что вы не согласитесь с нами идти.

- А кто такая – тётя Валя?

- Она ещё раньше вас работала в Детском доме, в нашей группе.

- И вы её очень любите…

- Да, очень!

- А теперь она продаёт хлебобулочные изделия. Почему?

- Тётя Валя по секрету сказала, что не сработалась со Светланой Ибрагимовной… А воспиталка, которая после тёти Вали работала, тоже на днях уволилась, ну и пусть, не жалко, потому что эта воспиталка ни разу не захотела идти к тёте Вале, сказала – «неположено».

- Понятно… А вот и наш троллейбус.

Мы возвращаемся почти вовремя, но я замечаю в окне внимательный взгляд Светланы Ибрагимовны.

Город для нас с Пашкой – «терра инкогнита», неизведанная земля, огромный муравейник, где каждый муравьишка бежит по своим делам, и ему нет никакого дела до остальных.

Город – планета, населённая равнодушными к чужой беде, к чужим проблемам, людьми.

Горожане отталкиваются друг от друга так же легко, как бильярдные шары, стараясь увеличить межличностное пространство – им слишком тесно. Тесно в метро, в транспорте, на остановке…

В деревне дела обстоят иначе… Большие расстояния между дворами подталкивают людей к сближению. Здесь, в деревне, ещё не разучились ходить друг к другу в гости без приглашения, делиться с соседями сокровенным, вместе отмечать радостные и горестные события.

 

Первым, кому в незнакомом городе я сказала «здравствуйте», оказался дворник дядя Ахмед.

Худой, несуразный, в телогрейке и засаленном фартуке, он ловко орудовал метлой, убирая близлежащую территорию от опавшей листвы.

Моему приветствию Ахмед, кажется, немного удивился, однако, стрельнув глазами из-под шапки, кивнул в ответ. Облокотясь на метлу, он несколько минут внимательно наблюдал за тем, как мы с Пашкой носим вещи в квартиру на втором этаже.

Соседка по площадке позже расскажет, что у Ахмеда большая семья – жена и четверо детей; живут они на съёмной квартире недавно и ни с кем из соседей накоротке не общаются.

Именно с Зоей Ивановной я сблизилась так быстро и непринуждённо, словно знала её с пелёнок.

- Проходи в комнату, можешь не разуваться, только ноги вытри, - Зоя Ивановна убежала на кухню. – Артамошка, займись гостьей!

Артемона дважды просить не было нужды: он закинул на меня лапы, закрутил коротким хвостом, словно пропеллером, повизгивая от неподдельной радости и обнажая жёлтые зубы. Артемону было за что любить меня – я пару раз приносила собаке сахарные косточки.

- У тебя лицо – будто ты проглотила муху. – Зоя Ивановна, как всегда, могла утешить и словом, и делом. – Чего стряслось-то?

Назвать Зою Ивановну старушкой мог разве что полоумный – настолько не подходило ей это определение.

Зоя Ивановна собирала седые, крашеные в голубой цвет, волосы в элегантную причёску, прикалывала к ним кокетливую шляпку; розовой помадой подкрашивала подвижные выразительные губы. Красотка! А какие глаза у Зои Ивановны! Хотя и слегка поблекшие от возраста, но весёлые и выразительные.

Бодрая походка, боевой характер, живой ум – всё это добавляло Зое Ивановне определённый шарм. Если бы в местной киностудии был кастинг на роль «доброй бабы Яги», она непременно досталась бы Зое Ивановне.

- Ну, чего ты сопли развесила?.. Артамошка, поцелуй Юльку.

Пудель с удовольствием исполнил волю хозяйки, слегка при этом переусердствовав…

Лишь одно существо в доме пренебрегало обществом нашей компании – это кот Лёва. Судя по всему, характер он имел нордический, выдержанный и при этом весьма избалованный, а власть над хозяйкой, как и пудель Артемон, имел безграничную. Оба питались с хозяйского стола в прямом смысле слова: Лёвка бесцеремонно спрыгивал с холодильника прямо на стол и, стащив лакомый кусок, удалялся трапезничать. Пудель клал на клеёнку лапы, на лапы – лохматую, в мелких чёрных завитках, морду и придавал глазам такое несчастное выражение, что рука сама тянулась к кусочку колбасы, а после клала этот кусочек в ненасытную собачью пасть…

- Да не расстраивайся ты так!.. Что поделаешь – судьба у детей такая. Государство заботится – кормит, поит, одевает. Не на улице же, в самом деле, живут… Слушай, ты была когда-нибудь в Петербурге?

- Была, только давно, в детстве.

- В Эрмитаже была?

- Была, только плохо помню, а что?

- Юлька, ты кто по национальности?

- Чистокровная русская.

- Нет сейчас чистокровных – все крови перемешались. У меня вот – не кровь, а смесь гремучая.

- Я заметила!

- Хочешь, про себя расскажу?.. Мать (покойница) была финкой, отец – коренной петербуржец. Ещё до войны познакомились, да так в Петербурге и остались. Мать при Эрмитаже техничкой работала, отец – дворником, за это в Эрмитаже им дали маленькую комнатёнку, даже не комнатёнку, а чулан. Представляешь, среди какой красоты я выросла!

- А потом?

- А потом я встретила писаного красавца, вышла замуж и уехала с ним в этот город, а спустя год развелась по причине частых адюльтеров со стороны супруга. Одно слово - красавчик…

- Вы тоже симпатичная, Зоя Ивановна, даже в вашем возрасте, а это встречается не так уж часто.

- Нет, Юлька, я всю жизнь смазливой была, но красавицей – никогда. Ладно, давай ужинать.

- Спасибо, я пойду, сейчас Пашка со смены вернётся.

- Ты заходи, я почти всегда дома, только до рынка или до аптеки могу отлучиться. Мне болеть-то нельзя, иначе кому  Артамошка с Лёвкой нужны будут?

Зоя Ивановна вздохнула.

Артемон дал на прощание лапу, Лёвка глянул с высоты холодильника строго и неподкупно, словно говоря «ты заходи, но хозяйку больше не огорчай».

Осень с каждым днём всё заметнее сдавала позиции.

Прохожие искали тепла в уютных кафешках. Парки и скверы опустели – холод всех загнал в тёплые квартиры.

Человеческого тепла во мне искали дети, чужие дети, но могла ли я дать им то тепло, на которое они рассчитывали? Могла ли дать то, о чём имела лишь смутное представление? Мы с Павлом не имели собственных детей, хотя находились в браке третий год.

Каждой нормальной женщине однажды захочется подчиниться инстинкту и стать мамой; каждый ребёнок-сирота мечтает о том, чтобы у него появилась семья. Природа не терпит пустоты: если семьи нет, в детской душе поселяется чувство неприкаянности, беззащитности, уязвимости и одиночества…

Каждый раз, переступая порог Детского дома, меня охватывало чувство растерянности с привкусом тревоги и горечи – какой сюрприз приготовил сегодняшний день?

Мелкие и большие ссоры, драки и слёзы, вспышки агрессии – всё это случалось изо дня в день. Недоверчивые и не обласканные, трогательные и несчастные, ранимые и весёлые, грустные и жестокие – детдомовские дети.

- Юливанна, хотите послушать стихотворение?

- Очень хочу.

Гуля разглаживает лист бумаги, читает с выражением:

 

- Мама, любимая моя!

Всем сердцем я люблю тебя,

Ты мне полжизни отдала,

Чтоб вырастить меня,

И первым словом для тебя

Я сказала «мама»…

 

- Какое доброе стихотворение! Ты молодец, Гуля.

- Спасибо. А ко мне мама скоро приедет!

- Откуда ты знаешь?

- Светлана Ибрагимовна сказала.

Гуля кладёт голову мне на плечо:

- Знаете, какая у меня красивая мама? Как артистка!

- Ты похожа на маму?

- Очень похожа!

- Значит, и правда – красивая…

Сегодня по столовой дежурят Димка и Люда.

У Люды такое же прогрессирующее косоглазие, как и у Митьки.

Люда коренаста, говорит громко, а в голосе звучат командные нотки.

Джинсы обтягивают полные ноги девочки так плотно, словно вот-вот разойдутся по швам.

Остальные дети заняты каждый своим делом: Надя рисует, прикрыв ладонью лист тетради; Оля читает; Ваня с Сашкой играют в домино.

- Покажи, что рисуешь, - любопытный Мишка пытается заглянуть через Надино плечо в тетрадь.

- Отстань!

Но Мишка не унимается:

- Покажи, ну покажи!

- Юливанна, скажите вы ему! – сердится Надя.

Не успеваю вмешаться в ситуацию - с первого этажа вдруг доноситься разъярённый крик.

Я бы из тысячи голосов узнала этот красивый надменный голос…

Господи, что происходит?

Мишка тут же скрывается в своей комнате, Надя испуганно вздрагивает, и только Оля продолжает невозмутимо читать… или делает вид, что читает.

Я подрываюсь с места и выбегаю на лестничную площадку. Столовая как раз находится под нашей комнатой, и крики доносятся именно оттуда.

- Вылизываем языком, слышите? Идиоты! Это же хлеб, понимаете – хлеб! А вы? Встали оба на колени и всё собрали языком! Слышите – языком!

 

Светлана Ибрагимовна красивым ртом выплёвывает грязные слова так привычно, словно лузгает семечки. Яркий румянец гнева проступает сквозь смуглую кожу; правая рука с золотой змейкой рубит воздух легко, словно нож – размягчённое сливочное масло.

- Вы?! – спазм сжимает мне горло, не даёт возможности говорить.

Светлана Ибрагимовна, едва взглянув в мою сторону, берёт себя в руки, привычным жестом поправляет растрепавшиеся волосы и, выпрямив спину, уходит прочь.

Ноги более не держат меня, я  устало опускаюсь на ступеньку лестницы, и буквально через минуту ощущаю холодную поверхность крашеного бетона. В приоткрытую дверь столовой вижу, как Люда собирает в ладонь хлебные крошки, а Дима, низко опустив голову, раскладывает столовые приборы. Повариха тётя Маша разливает по кружкам чай, словно бы ничего не случилось…

 

- Димка нечаянно уронил на пол несколько кусочков хлеба, а тут она зашла, как будто специально, - в глазах Люды кипят слёзы.

- Она и правда могла вас поставить на колени?

- Не знаю, может быть.

- Люда, давай успокоимся и позовём остальных на обед.

Обед оказался довольно безвкусным – пустые щи и макароны с сосиской.

Я гляжу в окно: капли осеннего дождя сбегают по стеклу, а голые ветви деревьев будто цепляются за свинцовые тучи, нависшие над городом.

В Детском доме – «мёртвый час».

Я сижу в своём кабинете, обхватив голову руками, и не могу сосредоточиться, чтобы вписать в журнал несколько строк о проделанной за день работе.

Как жить дальше? Сделать вид, что ничего не случилось?

Я отодвигаю журнал, закрываю кабинет и решительно спускаюсь на первый этаж. Мне нужен психолог, именно он в данной ситуации – и противоядие, и лекарство, и надежда…

- Входите, присаживайтесь, - Татьяна Сергеевна поджимает и без того тонкие губы.

Слова рвутся из моей груди наружу, неприятная дрожь охватывает тело, и я безвольно опускаюсь на краешек стула.

- Кажется, я знаю, почему вы здесь, - сухо говорит Татьяна Сергеевна. – Вы по поводу той дурацкой ситуации, что случилась сегодня в столовой, верно?

Молча киваю…

- Послушайте, Юлия Ивановна, у вас есть родители?

- Да.

- Так вот, Детский дом – это тоже большая семья, но, к сожалению, без отца.

Можно сказать, безотцовщина! Вероятно, вы обратили внимание на то, что наш коллектив – чисто женский, не считая трудовика Петровича и дворника. Именно поэтому Светлане Ибрагимовне приходится выступать в двух ипостасях - быть и мамой, и папой. Поверьте, это нелегко.

- Татьяна Сергеевна, я наблюдала директора в роли отца-садиста. Разве это нормально?

- Понимаю ваше негодование… Но дети с покалеченной психикой иногда не понимают другого языка…

- Языка насилия и унижения?

- Ну зачем вы так… Возьмите лучше личное дело каждого - вам давно пора ознакомиться, взглянуть на ситуацию более пристально, изнутри.

- Спасибо за совет.

Я поднимаюсь наверх, прижимая к груди девять пухлых папок, в которых уместилось девять детских жизней, девять судеб, девять трагедий. Возможно, потому они, эти папки, так невыносимо тяжелы…

Город не прощает безденежья…

С беспечностью ребёнка, которому надоела старая игрушка, он вычеркнет, выбросит за борт, снесёт в секонд хенд жизнь тех, чей кошелёк опустел.

Ненасытное чрево города требует постоянных денежных вливаний!

Другое дело – деревня. Даже если сегодня ты – на мели, особых причин для беспокойства нет. Под рукой – заветный погребок, фрукты и овощи со своего земельного участка. К тому же, не надо тратиться на общественный транспорт – всё рядом, всё под рукой. Но если всё-таки сильно прижало, то многочисленные родственники, друзья или просто соседи охотно одолжат необходимую сумму – только попроси. Если, конечно, ты – не последний забулдыга или тунеядец.

А в городе приходится рассчитывать только на себя, особенно тем, кто приехал в «каменные джунгли» не так давно и ещё не успел обрасти связями, настоящими друзьями. Не успел заматереть…

 

Сегодня Павел, вернувшись со смены, не сказал, как обычно весело «привет, мышь!» Он что-то буркнул, снял куртку и молча прошёл в комнату.

Я прекрасно понимала, в чём дело, поэтому не донимала мужа вопросами – зарплату на Автовазе задержали на неопределённое время.

- Паш, ну не расстраивайся ты так! Если станет совсем худо – займу у Зои Ивановны.

- Этого только не хватало! – Пашка бросил на меня полный возмущения взгляд. Я знаю, что муж категорически не выносит долги.

- А что говорят на заводе?

- «Завтраками» кормят! Всё завтра да завтра. – Муж запускает пятерню в свою густую шевелюру. – Юль, сколько денег в кошельке?

Я вытряхиваю мелочь из похудевшего до дистрофии кошелька и вздыхаю.

Пашкино самолюбие страдает безмерно! Какой же он кормилец и хозяин в доме, если не может обеспечить семью?

Две глубокие морщины ложатся меж Пашкиных бровей, муж задумчиво скребёт подбородок:

- Слушай, завтра ведь суббота?

- Да, а что?

- Давай завтра с утра поедем на Волгу.

Странное решение! Я неуверенно пожимаю плечами:

- Вообще-то купальный сезон ещё не начался. Что мы там будем делать?

- Юль, дома сидеть – только маяться… Решено, с утра поедем! Немного развеемся.

Если Пашка что-то решил, то спорить с ним бесполезно…

 

Троллейбус, идущий до «Речного вокзала», практически пуст. Погода не соответствует тому, чтобы нежиться на берегу и наслаждаться окружающей природой. Холодные порывы ветра, доносящие с Волги влажную морось, касаются лица, поселяя в душе озноб, чувство неприкаянности и тревоги.

В унисон с ветром кричат чайки: истошно, надрывно, заглушая своими криками  угрюмый шум прибоя. Пляж пуст, лишь в отдалении пожилой мужчина выгуливает собаку.

Скамейки, выкрашенные серой краской, тянутся вдоль полоски воды и напоминают стадо зебр, пришедших на водопой.

- Давай присядем, - Пашка опустился на одну из скамеек.

И эта вода со свинцовым отливом, и эти серые облака, гоняющиеся по небу друг за другом, сделали своё чёрное дело: настроение, словно ртуть на термометре, опустилось ниже отметки «ноль».

Я поёжилась:

- Паш, зря мы сюда приехали.

- Сейчас поедем…

Пашка задумчиво чертит палочкой на влажном песке моё имя.

Неожиданно палка цепляет из недр песка какой-то блестящий предмет и извлекает на свет божий. Пашка двумя пальцами берёт это «что-то», очищает от песка и улыбается:

- Пять рублей!

- Ого! Паш, дай мне!

- Ну, уж нет! Это – моя добыча.

Я демонстративно надуваю губы и, присев на корточки, черпаю в ладонь песок.

Что за чудеса?!

Ковырнув в том же самом месте, я обнаруживаю целую россыпь монет!

Не может быть! Мной овладела настоящая «золотая лихорадка»…

 

Азарт – это чувство, которое с лёгкостью перечеркнёт и скуку, и безнадёжность,  и уныние, часто предвосхищая призрачный успех. В мгновение ока азарт превратил нас с Пашкой в счастливых обладателей джек-пота!

Пашкины руки работали так споро, словно ковш экскаватора. Он пропускал пригоршни песка сквозь пальцы, перемалывая каждый камешек, каждую крупинку. Я от мужа не отставала: руки, колени, полы плаща – всё  покрылось песчинками.

Рядом вдруг послышался собачий лай, я подняла голову. Проходившие мимо нас мужчина с собакой посмотрели удивлённо, и даже с некоторой опаской. В собачьем взгляде читалось:

- Даже я, лабрадор, не позволяю себе такие вольности!

Мне стало неловко, я поднялась с колен.

- Юлька, сколько у тебя?

- Двадцать один рубль, а у тебя?

- А у меня двадцать шесть! – Пашка радовался, как ребёнок.

Добытчик!

 

- Слушай, откуда на пляже деньги?

- Всё очень просто: отдыхающие снимают с себя одежду и бросают на скамейку. Содержимое карманов, после таких манипуляций, высыпается в песок.

- А давай возле тех дальних лавочек посмотрим?

- Давай!

К сожалению, удача от нас отвернулась – мы нашли всего несколько монет.

Пашка пересчитал деньги:

- Юлька, живём! Восемьдесят девять рублей!

- Ура! Мы – богачи!

Пашка обхватил меня за талию, и, оторвав от земли, закружил в радостном волнении:

- Поехали в магазин! Гуляем – на все…

 

Глядя на меня и уплетая за обе щеки бутерброд с колбасой, Пашка спросил:

 - Юль, ты знаешь, что в жизни главное?

- Думаю, здоровье.

- Ну, здоровье, конечно, главное… Но ещё – очутиться в нужном месте и в нужное время! Если бы мы сели на другую лавочку, удача бы прошла мимо нас.

Я согласно кивнула, отхлебнула горячий чай и умиротворённо прикрыла глаза… А спустя пару дней Пашке, наконец, выдали зарплату, лишив нас, тем самым, ещё одной романтической поездки на берег Волги. Впрочем, оно и к лучшему.

Не самое лучшее время мы выбрали с Пашкой для переезда в город, ох, не самое! Буквально вчера отгремели «лихие девяностые», надолго оставив после себя зазубрины, отметины и шрамы. Всё то, во что верили, распалось в мгновение ока, идеология миллионов потерпела фиаско; каждый выплывал и выживал как мог…

Из каких запасников и загашников находили средства на содержание детей в детских домах – для меня загадка. У каких тайных или явных покровителей Светлана Ибрагимовна выбивала, выпрашивала, выклянчивала средства и находила поддержку?

Детская одежда и обувь часто оказывались не по размеру, поэтому платья, юбки и даже пальто перекраивались, перешивались, подгонялись индивидуально.

Сердобольные тётушки и бабушки, живущие в соседних дворах, приносили детям огурчики и помидоры с собственной дачи, варенье из собственного погребка. Детский дом не брезговал ничем…

Из деревни, с оказией, нам с Пашкой передали посылку – овощи, картофель, варенье.

- Эх, заживём! – Пашка радовался, как ребёнок. – Всё натуральное, без нитратов и прочей химии.

Мы с мужем экономили буквально на всём, хотя поначалу сорили деньгами направо-налево -  уж слишком много в городе разных соблазнов! Когда деньги растаяли и кошелёк опустел, стали более осмотрительны.

- Пашка, у тебя когда аванс будет?

- Во вторник обещают.

- Давай в кино сходим?.. И ещё, мне косметику нужно купить.

- Купим, не вопрос.

- А тебе – куртку кожаную, а то ходишь – деревня деревней.

- Согласен.

В кожанках ходило полгорода - не меньше!

Иметь модную кожаную куртку или плащ было престижно. Городской рынок под завязку был завален изделиями качественной выделки и безобразно дешёвой подделки.

Возле торговых рядов с кожаными изделиями запах стоял неимоверный!

С товарами из кожи соперничали только джинсовые изделия: джинсы высокой и низкой посадки, джинсовые куртки, джинсовые сумки и кепки. Перекупщики драли три цены, но люди всё равно брали…

Мы с Пашкой любили бывать на городском рынке, потому что это – не ровня тому блошиному рыночку, что имеется в нашем селе. Оккупированный бабками с калошами, носками, фуфайками и прочим ширпотребом, он рассчитан на обычного сельского жителя, без особых запросов и затей.

Мы приходили на городской рынок за эстетическим наслаждением, за положительными эмоциями и впечатлениями, которых не хватало в чужом, незнакомом городе.

- Эх, были бы деньги, я бы тебе во-он то платье купил!

- А я бы тебе – в-оон те джинсы!

Потолкавшись и промёрзнув до костей, мы, тем не менее, довольные возвращались в нашу съёмную квартиру.

Я готовила обед, а Пашка смотрел телевизор или читал немудрёную книгу, коих было несчётное количество в хозяйском шкафу.

В фойе, на диване, облокотившись на подлокотник и подобрав под себя длинные красивые ноги, скучает Оля.

Она невозмутимо и неспешно грызёт и без того короткие ноготки.

Миловидная девочка обещает со временем превратиться в настоящую красавицу: нежный овал лица, вьющиеся от природы белокурые локоны; взгляд – чистый, лазоревый, словно море - в минуты покоя. Глаза Оли подведены чёрными стрелками, на губах – ярко-розовая помада. И где только косметику берёт?

- Оль, ты чего загрустила?

- Да надоело всё!

Оля перестаёт грызть ногти, расправляет на коленях короткую юбку. Пальцы у Оли красивые, как у пианистки, с овальными розовыми ноготками.

- А что случилось?

- Юливанна, хотите кое-что расскажу?

Девочка театрально закатывает глаза, часто-часто хлопает ресницами, губки складывает «бантиком». Артистка!

- Ой, сколько я натерпелась, Юливанна, вы себе не представляете! Мой папка, представляете, убил мамку!

Оля округляет глаза и отводит взгляд куда-то вверх и вправо:

- Представляете? Папку посадили, а меня в Детдом отправили.

Оля рассказывает об этом так просто, словно говорит о привычных, обыденных вещах – о погоде или успехах в школе. Чувствуется, этот рассказ она повторяла много-много раз в своей недолгой тринадцатилетней жизни.

- А знаете – за что?.. Потому что мамка была гулящая. Хотите, я вам фотки покажу? Кстати, я на мамку похожа!

 

Со снимков, сделанных любительским фотоаппаратом, смотрят белокурая миловидная женщина,  приятный брюнет строгого аскетичного вида и девочка лет шести.

- И правда, ты очень похожа на маму… Оля, ты давно здесь?

- Четыре года… Представляете, как мне всё на-а-д-оо-е-л-оо! – растягивая слова, отвечает девочка и вновь кусает ногти…

- Оля, понимаю, как тебе нелегко, но и здесь можно жить, государство о тебе заботится. У тебя всё ещё впереди!.. Может быть, тебе помочь с уроками?

- Я с вами поделиться хотела, по душам поговорить, а вы – уроки!

Оля наигранно обижается, вскакивает с дивана, и, вырвав из моих рук фотографию, бежит в комнату.

Я вновь остаюсь наедине со своими мыслями.

- Зоя Ивановна, у вас наверняка есть корвалол…

- Деточка, что случилось? Ну-ка, раздевайся.

Старушка усаживает меня за кухонный стол, но вместо корвалола достаёт из серванта бутылочку:

- Наливка, вишнёвая. Давай-ка по одной…

Мы выпили; наливка оказалась удивительно вкусной и ароматной.

 

- И что, прямо так и сказала «вылизывайте пол»?

- Прямо так и сказала.

Лицо у Зои Ивановны кривится, как от зубной боли.

- А ты чего?

- А я испугалась.

- Понятно… Эх, жалко, что меня там не было, я бы показала этой Ибрагимовне «кузькину мать»!

Зоя Ивановна швыряет вилку с такой силой, что вилка, будто живая, отскакивает от крышки стола и летит на пол. Артемон испуганно прячется под стол, Лёвка молниеносным прыжком взлетает на холодильник.

- И что бы вы сделали, Зоя Ивановна? Поскандалили? В таком случае, вас немедленно бы рассчитали, как это случилось с тётей Валей.

- Тоже верно, а дети опять одни останутся, - вздыхает соседка. – У меня ещё вино виноградное есть, хочешь попробовать?

- Нет, спасибо.

- Знаешь, Юлька, у меня дача – шикарная! И виноград растёт, и облепиха, и вишня. Снег сойдёт – обязательно покажу!

Вишнёвая наливка сладким дурманом застилает глаза, душевная боль отступает:

- Спасибо, пойду я…

- Полегчало?

- Полегчало.

- Ну, и слава Богу.

Фокусник неуловимым движением руки достал из воздуха вначале красный платочек, затем таким же способом материализовал пластиковый белый шарик. Он крутил в руках этот шарик до тех пор, пока тот не исчез, уступив место колоде карт.

В актовом зале стояла такая густая тишина, что пролети комар – стало бы слышно.

Иллюзионист продолжал творить чудеса: карты появлялись и исчезали, рваные денежные купюры вдруг становились целыми; монеты невероятным образом оказывались в карманах мальчиков и девочек.

На лицах зрителей застыло выражение восторга, радости, восхищения и непонимания происходящего…

Ваня сидит в первом ряду. В этот раз узкие глаза его широко раскрыты, а природная (или приобретённая?) суетность и нервозность уступили место сосредоточению.

Не избалованные подобными зрелищами, дети долго не отпускают артиста, аплодируют громко, воодушевлённо крича «спасибо!»

Артист самозабвенно раскланивается и в десятый раз повторяет:

- До свидания, ребята! До новых встреч. Был рад знакомству!

 

Пока фокусника кормили вкусным обедом, Ваня метался по комнате, не находя себе места:

- Вы видели?.. Супер! Я тоже хочу научиться фокусам…

Остальные дети спокойно пожимают плечами:

- Ваня, ты пойми, это трюк такой, обман зрения.

Мальчишка в сердцах машет рукой - «ничего вы не понимаете»!

- Юливанна, а можно вниз спуститься?

- Зачем?

- Хочу с фокусником поближе познакомиться.

- Иди, попытай удачу, возможно, он ещё не ушёл.

Счастливый Ваня побежал вниз по лестнице.

Я спохватилась его минут через сорок и нашла в гостевой комнате – Ваня сидел рядом с фокусником и о чём-то беседовал.

- Вот, нашёл в Ванюше истинного почитателя моего таланта!

На губах иллюзиониста появилась самодовольная улыбка.

- По странному стечению обстоятельств, меня также зовут Иваном.

Я удивилась:

- А в афише написано…

- Ну что вы, в афише указан псевдоним. В творческой среде - это довольно распространённое явление.

Теперь я без стеснения рассматривала фокусника: модная стрижка, умное красивое лицо, дорогой костюм…

- Простите, как вас зовут?

- Юлия Ивановна.

- Очень приятно! Позвольте, Юлия Ивановна, я буду приезжать к Ванюше в гости.

- Этот вопрос не ко мне, а к директору учреждения.

- Со Светланой Ибрагимовной этот вопрос я уже решил.

- Тогда препятствовать вашим встречам причины не нахожу… Всего доброго!

- Всего доброго.

 

… Ваня появился в комнате спустя ещё полчаса, подвинул к окну стул и, отдёрнув тюль, прислонился лбом к стеклу, явно кого-то высматривая.

- Ваня! Пойдём обедать.

Мальчишка даже не повернул головы.

Я поняла, что Ваню мы потеряли окончательно.

В томительном ожидании прошло недели две, но новоявленный Ванин друг так и не появился.

Иван забросил учёбу, перестал нормально есть и спать. Он мог часами дежурить у окна, огрызаясь на попытки отвлечь от его от привычного занятия.

 И вдруг однажды, когда всякая надежда была потеряна, по диктофону объявили:

- Иван Каюмов, срочно спустись в гостевую комнату, к тебе пришли.

И Ваня, сияя как медный самовар, побежал навстречу судьбе…

- Паш, ты ограбил супермаркет?

Пашка довольно улыбается:

- Проходите, Юливанна, не стесняйтесь! Обмоем ваше боевое крещение.

На столе - кругляши колбасы, они уже покрылись тонкой масляничной плёнкой; полупрозрачные ломтики сыра, сквозь его дырки могла бы пролезть даже мышь, если б захотела; бутылка «Столичной», покрытая капельками влаги; пупырчатые, с мизинец размером, маринованные огурчики; нарезанные дольки помидоров…

- Паш, дай я тебя поцелую.

- Целуй! – нескромно говорит супруг и подставляет щёку…

Я взахлёб рассказываю Пашке про случай в столовой.

Пашка слушает внимательно, не перебивая, и когда в моём голосе появляются истеричные нотки, силком тащит в кровать. Он укрывает меня одеялом, словно ребёнка, долго гладит по голове, приговаривая:

- Всё будет хорошо, Юлька, всё будет хорошо… Спи.

Ощущая тепло Пашкиных рук, я лечу то ли в черноту глубокого колодца, то ли в глубину речного омута, и лечу так быстро, словно к ногам привязан камень. И в этой кромешной тьме, где-то там, вверху, виднеется одна-единственная, едва заметная, светлая точка – то ли ночная звезда, то ли погасшее дневное светило.

Новый век, Миллениум, привнёс в городскую жизнь ещё одно ноу-хау, ещё одно достижение. На смену мелким магазинам и торговым лавкам пришли настоящие монстры – огромные торговые центры, площадь которых приравнивалась к нескольким футбольным полям. Такакой гигант, «первая ласточка», появился у самой черты города.

Об открытии «Парк Хауса» не слышал разве что глухой! Баннеры, растяжки, рекламные щиты, газеты и журналы – все кричали о том, что «Парк Хаус» - это единственное место в мире, где тебе будут рады по-настоящему, и что ничего подобного ты в своей жизни не видел! Потому что «Парк Хаус» - это другая планета, другой мир, другое государство. Оазис среди пустыни…

 

Транспорт, следующий до развлекательного центра, набит битком, до отказа. Очередное безумие, массовый психоз, всеобщее помешательство владели горожанами!

Мы с Пашкой еле втиснулись в подошедший троллейбус… Благочинные старушки, молодые мамы с детьми, вызывающе одетые тинейджеры, солидные мужчины… Все спешили только в одном направлении и только с одной целью – «взглянуть на чудо».

- За сумкой присматривай, - шепнул Пашка. – Там всё-таки приличная сумма.

Троллейбус, наконец, раздвинул меховую гармошку дверей, и толпа пассажиров, словно волна, схлынула на остановку. Троллейбус отправился по своему маршруту далее абсолютно пустым…

На пешеходном переходе светофор загорелся красным.

- Давай всех пропустим, не хочу толкаться.

 

Мы с Пашкой отошли в сторонку, я огляделась…

В этом районе города мы были впервые. Широкое шоссе вело к дачному массиву, за которым начинался лес, открывалась светлая полоса горизонта.

- Паш, а что это там?

- Где?

- Вон же, правее…

На побуревшей, схваченной утренниками, траве, лежали охапки живых цветов. Белизна ромашек выгодно оттеняла яркость алых роз. Жёлтые хризантемы, словно маленькие солнца, горели в угасшей осенней траве.

На потемневшем от времени деревянном щите белой краской выведены какие-то буквы, но прочесть надпись с такого расстояния не представлялось возможным.

- Паш, давай подойдём поближе.

- Ещё чего! Вон, уже жёлтый свет загорелся. Если ты забыла, напомню: мы приехали в магазин.

- Ну, пожалуйста, Паш! Мне кажется, здесь кто-то погиб.

- Юль, вечно тебя тянет туда, куда не надо.

Загорелся зелёный…

Пашка взял меня за руку и с недовольным выражением лица потащил к странному месту.

Место действительно оказалось странным. Кроме цветов, на земле стояли две миски, одна из которых была пустой, а вторая – наполовину полна воды.

 

- «Памятник верности», - прочёл Пашка надпись на щите. – Я думал, здесь случилась авария. Значит, ошибся…

- Не ошиблись, молодой человек. Именно здесь случилась авария.

Мы обернулись на голос: пожилой мужчина с тростью, склонив голову, внимательно нас разглядывал.

- Здравствуйте, - немного смутился Павел. – Мы просто подошли посмотреть, любопытно стало.

- Понимаю, - мужчина поправил шляпу на голове. – Я тут недалеко живу, каждый день совершаю пешие прогулки – врачи рекомендуют… Простите за бестактный вопрос:  вы – супруги?

- Да. Это – моя жена Юля.

- Очень приятно… Я тоже когда-то был женат, уже три года, как вдовец… В этом месте скоро будет стоять памятник. Горожане уже собрали приличную сумму... Разве вы не слышали эту историю?

- Нет, не слышали. Мы совсем недавно из деревни в город переехали… Простите, а не могли бы вы поподробнее рассказать?

- Охотно расскажу… Случилось это в 1997 году. На этом месте произошла страшная трагедия. Семья молодожёнов возвращалась из свадебного путешествия. В машине, кроме них, находилась немецкая овчарка. Произошло роковое столкновение, лоб в лоб, со встречной машиной.

- Ой… Кто-то остался в живых? –  К моему горлу подступил ком.

- Молодая женщина скончалась ещё до приезда скорой, а мужчина умер вскоре в реанимации.

 

- А собака осталась жива, - тихо сказал Пашка.

- Совершенно верно, молодой человек. От сильного удара собаку выбросило в окно автомобиля. С этого самого дня пёс (кличка доподлинно не известна) стал появляться на этом месте каждый день. Вот и дали ему кличку  «Верный».

- Ужас…

- Да… Собака в первые дни от еды совсем отказывалась. Отощала – кожа да кости! Народ у нас сердобольный, несли - кто что мог. Даже будку сколотили - добротную, с тёплой подстилкой.

- И что, понравилось собаке жильё?

- Куда там! – Мужчина безнадёжно махнул рукой. – Ни разу в будке не ночевал. Дождь или снег – всегда на улице, на посту. Всё время на дорогу смотрел: как завидит вишнёвую «девятку», так прямо под колёса бросается.

- У хозяина была вишнёвая «девятка». – Догадался Пашка.

- Именно так…

 

Я живо представила себе грязного, одичавшего пса, полностью утратившего смысл жизни без дорогих для собачьего сердца людей.

- Ну, почему никто не попытался взять собаку к себе?

- Много раз пытались, только бесполезно - пёс убегал и всегда сюда  возвращался… Когда бедолаге от холода становилось невмоготу, тогда ночевал в соседнем лесу…

Мне стало невыносимо холодно то ли от осеннего пронизывающего ветра, то ли от услышанного… Я поёжилась.

- Вот так и охраняет пёс последнее пристанище своего хозяина. И несут люди цветы, в память о погибших, и как дань - подвигу собаки… Нам, человекам, есть чему поучиться. Правда?

- А где сейчас Верный?

- Говорят, какой-то бизнесмен забрал из шестого подъезда, только это не на долго. На то он и «Верный», чтобы верным быть до конца.

- Спасибо вам, - Павел пожал мужчине руку.

- До свидания, молодые люди… Храните верность друг другу, любовь свою берегите. – Мужчина, в знак прощания, приподнял шляпу и заковылял к дому.

А мы с Пашкой ещё минут десять стояли, оглушённые услышанным.

- Юль, поехали домой.

- Поехали, Паш.

 

Так и не пришлось нам с мужем побывать в торгово-развлекательном центре «Парк Хаус», посетить галерею бутиков, насладиться аттракционами, отдохнуть и сделать покупки. Но мы не жалеем об этом!

Мы жалеем только о том, что не привелось нам увидеть живую легенду Автоваза – немецкую овчарку по кличке «Верный».

Пройдёт всего несколько лет, и мы с мужем узнаем о том, что в 2002 году пса найдут мёртвым в близлежащем лесу… А на том самом месте, у самой обочины дороги, поставят бронзовый памятник тому, кто научил преданности и любви даже самых безнадёжных циников! Даже тех, кто никогда не верил в любовь.

Из недр сумки выуживаю ключ, но вставить в замочную скважину не успеваю – за спиной слышится голос Зои Ивановны.

- Юлька, привет. Зайдёшь на минутку? Что-то хочу тебе показать.

В голосе соседки - неприкрытая грусть.

Я неохотно соглашаюсь, дел накопилось - невпроворот.

- Проходи в комнату…

Я переступаю порог притихшей квартиры.

Судя по всему, настроение хозяйки странным образом передалось домочадцам. Артемон откровенно зевал, а Лёвка, едва на меня взглянув, продолжил нехитрое занятие – вылавливание насекомых.

- Поужинаешь со мной? – Зоя Ивановна топчется в нерешительности между кухней и гостиной.

- Извините, Зоя Ивановна, но не в этот раз. Что-то случилось?

Старушка неопределённо махнула рукой и прошла в зал, я нерешительно последовала за ней.

 

Глубокую тишину, царящую в квартире, нарушали только стук настенных часов и урчание холодильника. В комнате царил небольшой беспорядок, так не свойственный хозяйке, словно она что-то искала, да так и не нашла.

На круглом, светлого дерева, столе, покрытого ажурной белой скатертью – веером раскинутые фотографии. Жёлтый свет, льющийся из-под абажура, рисовал на их поверхности яркие блики.

В нос ударил ощутимый запах пыли, плесени, едва уловимый аромат прошлого…

Старый, потёртый на углах фотоальбом, лежал тут же, обнажив пожелтевшие от времени внутренности – фотографии, открытки…

- Это – самое дорогое, что у меня осталось, - Зоя Ивановна тихо опустилась на стоящий подле стул.

 

Я никогда не любила (и уже навряд-ли когда-то полюблю!) рассматривать старые фотоснимки. Там, в родной деревне, в глубине чулана, затянутого по углам плотной паутиной, хранятся фотоальбомы, запечатлевшие моё детство и юность. Глядя на фотоснимки, я неизменно испытываю чувство щемящей потери и страшной утраты… Старые фотографии - безжалостны и жестоки! Они являют взгляду то, что ни вернуть, ни воскресить уже нельзя.

С матовой фотобумаги смотрят на меня лица тех, кого давно нет в живых: моя бабушка, отошедшая в мир иной, когда мне было 8 лет; дедушка, не вернувшийся с войны, и которого я никогда не знала. Их лица строги и печальны. Они словно высечены из камня – цельные, ровные, с ярко выраженными дугами бровей и чётким контуром губ. Время на каждом из снимков оставило свою, неповторимую ретушь…

 

Я разглядываю фотоснимки с собственным изображением и задаюсь вопросом: неужели эта девочка со смешными хвостиками и наивным взглядом – я? И эта испуганная девушка в школьной форме и белом фартуке,  по имени Юлия Веретенникова, тоже я? В каждом снимке я пытаюсь отыскать собственные черты, и не нахожу их. И в душу невольно закрадывается сомнение: все эти годы на свете будто жила не я, а много-много разных девочек, в чём-то отдалённо на меня похожих. Словно быстрые кадры короткометражного фильма, в котором я исполняла главную роль, застыли на клочках картона…

 

Зоя Ивановна протянула фотографию:

- Взгляни, это – мой бывший супруг. Ради него я бросила Петербург и оказалась здесь. Правда, красавец?

С выцветшей фотографии на меня взглянули очень умные, в обрамлении густых ресниц, с нежной поволокой глаза. Женщины любят мужчин с таким взглядом – обволакивающим, многообещающим.

Чёрный густой волос, подчёркивающий благородный высокий лоб, смелый разлёт бровей, высоко посаженные и красиво вылепленные уши (говорят, признак ума)  - красавец! И голос у него, должно быть мягкий, обволакивающий, приятный для слуха баритон. Молодой человек с фотографии чем-то напоминал актёра Вячеслава Тихонова из «17 мгновений весны».

- Очень красивый у вас муж, - искренне восхитилась я и перевернула фотографию. В верхнем углу аккуратным почерком выведена надпись: «Любимой Зоеньке от Владислава. 1968 год».

- Если бы мы с Владиком не развелись, то именно сегодня у нас был бы юбилей.

- Правда?

- Да, 6 ноября, мы расписались.

 

Зоя Ивановна перевернула страницу фотоальбома и выудила истлевший, потерявший краски, сухой цветок. Казалось, цветок сделан из пергамента –  таким хрупким и прозрачным он оказался.

- А это Владик мне подарил! Мои любимые «анютины глазки».

Старушка прикрыла глаза и поднесла цветок к лицу, словно надеясь уловить аромат прежней любви, былой молодости, прежнего счастья…

Губы старушки сложились в горькую гримасу, и мне показалось, что она сейчас заплачет.

 

- Зоя Ивановна, а что всё-таки случилось? Почему вы расстались?

Зоя Ивановна помолчала, покрутила в пальцах цветок:

- Владик и правда очень меня любил. Ему на Автовазе сразу же предложили хорошую должность, а я устроилась в отдел ОТК. Так назывался отдел технического контроля… Такие высококлассные специалисты, как Влад, были необходимы заводу, поэтому начальство нас обнадёжило. Говорит – «поработаете годик-другой, квартиру дадим»… Мы Владиславом уже и о детях мечтали. Какое счастье без детей, правда, Юля?

- Правда.

- Ой, извини меня, старую!

- Да ничего, я всё понимаю…

 

Зоя Ивановна выбрала из кипы фотографий ещё одну, коллективную. На фоне кирпичной стены и вывески «Да здравствует Первомай!» - группа улыбающихся девушек и женщин.

- Это вот я. - Старушка тыкнула пальцем в миловидную девушку в первом ряду. Высокий начёс пепельно-русых волос, светлое платье, счастливая ослепительная улыбка.

- А это вот – наша разлучница, - Зоя Ивановна указала на высокую девушку, стоящую с краю. Яркая брюнетка, большая грудь, короткое платье, открывающее длинные стройные ноги.

- И пошто эта Лизка к Владику моему прицепилась? Будто мужиков на заводе мало - выбирай любого! Хоть инженера, хоть водителя, хоть диспетчера.

«Лизка» с фотографии напомнила мне актрису Любовь Полищук – та же яркая внешность, тот же вызов во взгляде.

 

- Я сразу почуяла неладное. Любящее сердце не обманешь! – продолжила Зоя Ивановна. - Говорю, Владик «не финти и не лукавь», скажи, что не так? Разлюбил или как? Нет, говорит, люблю тебя и только тебя. Я и сама чувствовала, что любит, только будто морок какой нашёл, наваждение какое-то.

- Как же вы узнали про измену?

- Всё открылось нежданно-негаданно. В тот злополучный день ушла я со смены пораньше – живот разболелся.. Спешу домой, уверенная в том, что мужик на работе, деньги зарабатывает… А дорога – через сквер… Ну, ты сама там нет-нет да с Пашкой гуляешь… Так вот, бегу, и вдруг вижу – на лавочке пара милуется. Уж так целуются, так обнимаются… Я сразу Владьку-то признала, а уж потом и Лизку…

 

Я боялась вздохнуть, чтобы не обидеть Зою Ивановну, не прервать её исповедь. Рассказывать о самом сокровенно всегда невероятно трудно. Ворошить прошлое – вдвойне…

- Вот так, Юленька, всё и открылось.

- Как же вы такое пережили?

- Эх, молодость, молодость! А куда деваться-то было?.. Надо было как-то жить дальше. Сколько слёз я пролила, сколько слёз мой Владька пролил! Не ручьи – реки текли… Да только всё без толку – не простила я мужа.

- Он, наверное, прощение просил?

- Не то слово! В ногах валялся, говорил – «чёрт попутал». Умолял, божился, что любит только меня. Звал уехать на Север, сначала всё начать.

- А, может, и надо было уехать, начать всё заново?

- Нет, Юленька… Кто предал любовь один раз, тот может предать и второй раз, и третий.

- Жалко… Вас, Зоя Ивановна, жалко, мужа вашего. Любовь вашу жалко…

- Что теперь говорить! Не судьба, значит.

- Вы так и не вышли потом замуж?

- Нет, деточка, не вышла. После развода долго приходила в себя, всё искала причину: в чём виновата? Может, не так любила, не так ублажала? И корила себя, и бранила… Владислав сразу после развода уволился с Автоваза и уехал, незнамо куда. Не писал, не звонил… Боль моя со временем улеглась, попустило немного. Мужчины в моей жизни появлялись и исчезали, как облака на синем небе. Некоторые любили, даже замуж звали. Только вот беда – я никого из них не любила! Мстила всем мужикам жестоко за попранную любовь, за предательство и унижение.

- А он на Лизке… на Елизавете, то есть, не женился?

- Говорю же, уехал сразу, один уехал. А Лизка в скорости замуж вышла за инженера и уволилась с завода…

 

Любовь – странное чувство, проверяющее нас на прочность. Кто-то во имя любви простит любимому ошибку, а кто-то, как Зоя Ивановна, посчитает измену предательством и предпочтёт одиночество. Кто прав? Кто рассудит? Наверное, нет здесь ни правых, ни виноватых…

- А несколько лет назад случайно узнала, что Владька мой не женился, а вскоре после развода трагически погиб - на машине разбился. Как же я себя ругала, как же ненавидела! Рассуждала так: вот простила б его тогда, глядишь, и жив бы остался.

 

Старушка громко всхлипнула и отвернула лицо в темноту, чтоб я не видела её слёз.

- Зоя Ивановна, пожалуйста, не плачьте…

Я погладила старушку по руке:

- Вам нельзя волноваться, Зоя Ивановна. Давление, не дай бог, поднимется… А, хотите, пойдёмте к нам в гости? Чаю попьём.

- Чего это ради? У тебя сейчас муж с работы вернётся, а тут старая карга сидит, на кой ляд ему это надо?

- Зоя Ивановна, ну что вы говорите? Пашка очень хорошо к вам относится… Собирайтесь!

 

Артемон, словно почувствовал перемену в настроении хозяйки – подбежал, завилял хвостом.

- Подлиза моя! – Зоя Ивановна запустила руку в кучерявую собачью чёлку.

- И Артемона с собой возьмём, у меня для псины кое-что вкусненькое припасено в холодильнике.

- И то правда, - задумчиво пробормотала Зоя Ивановна. – Чего слёзы-то лить? Всякое в жизни было – и любовь, и счастье, и молодость… Я сейчас, Юлька, только кофту накину… Айда, Артемошка, в гости!

 

К сожалению, предательство любимого человека лишило Зою Ивановну желания завести ребёнка. Не захотела она рожать от человека нелюбимого и случайного. Что ж, это её решение, её право… Только вот век женский – долог. Нелегко его одной коротать, ох как нелегко!

Опыт: 0.3 3 0

На портале FULL Lib используются файлы cookie для обеспечения удобства работы с содержимым портала. Оставаясь на сайте и продолжая работу с его содержимым - вы подтверждаете свое согласие на использование файлов cookie.